Проснулся я в восемь утра и потянулся. Я люблю разминать мышцы плеч, потому что считаю, что они у меня всегда отдыхают – например брат говорит мне, что я постоянно сутулюсь. Солнечный свет слабо проникал в комнату, поэтому я не мог судить о погоде: может солнечно, может облачно – не разберу.

Проверять же лень. Живот немного болел – вчера играли с двоюродным братом – кидали дротики в мишень, но правилам игры не следовали, т.к. предпочитали свободную игру: у каждого три дротика, три подхода – кто по итогу наберет большее число баллов, тот и побеждает. Проигравшему штраф: 1) проиграл брат – двадцать отжиманий 2) проиграл я – пресс, сто раз 3) проиграл брат – будет спать на полу 4) проиграл брат – у меня звание «чемпиона». Звание это я отвоевал, поскольку кидал дротики второй раз в жизни, а он уже год практикуется.

В одиннадцать за нами должны были заехать родственники.

Время летит быстро, если ты смотришь какой-нибудь сериал.
На улице оказалось солнечно – а вчера меня просили одеться потеплее. Я улыбнулся, потому что просьбу эту не выполнил.

Дорога до другого дома протекла между небольших частных деревенского типа домиков, небольших блоков квартир и магазинчиков. Когда мы спускались по горке, я уже готовил себя к худшему. Но выйдя из машины, почему-то почувствовал облегчение, хотя никак не мог понять почему. Я прошел вслед за двоюродным братом через калитку, прошел по дорожке, выложенной из досок, мимо огородика и остановился у группы женщин. Из четырех я знал только одну – свою мать. Все они были в платочках и что-то бурно обсуждали, но когда мы с братом подошли, они сменили тему и заговорили о нас. Мама представила меня своим знакомым, я так и не узнал их имен, и кем они моей маме приходились. Знал их брат или нет – тоже было непонятно, потому что после «Здравствуйте» он скрылся в доме. Я же ответил на пару вопросов: «Как я поживаю» «Как у меня учеба» «Женат я или нет». На последнем вопросе я быстренько сплел руки в области грудной клетки так, чтобы никому не было видно кольцо на правой руке, и ответил «Еще рано». Потом я простоял пару минут в молчании, потому что совершенно не знал, что мне делать – а в дом я идти не хотел. Когда я уже задумал сочинить какое-нибудь стихотворение, из дома показался Иван и сказал «Теть Надя, идите в дом, там опять баб Маша…» Поскольку двоюродный брат мой не договорил, что там с баб Машей, я нашел ответ легко и самостоятельно. Мама скользнула за порог и скрылась из зоны моего обзора. Я еще немного постоял, молясь, чтобы все, что, должно было еще только произойти, началось поскорее, и завершилось еще стремительнее, чем началось. Но, увы, снова показался Иван и на этот раз потребовал моего присутствия внутри. Я не мог отказаться. Я переступил через порог, тут же мигом преодолел пять деревянных ступенек вверх, отметив про себя, что не понимаю, зачем дому такой погреб, что первый этаж дома начинался бы не на уровне земли. Последняя ступенька перерастала в пол первого этажа и теоретически обозначала начало территории прихожей. Вслед за прихожей мои ботинки потопали по полу на кухне, завернули вправо, потоптав линолеум столовой. Ботинки не снимали потому, что народу в доме было много, и если бы каждый разулся - прихожая была бы заполнена обувью. Кухня: вы входите, и напротив вас стол, на котором готовят; справа шкаф со стиральным порошком и всякой чистящее-бытовой ерундой, даже, ближе к столу, есть умывальник, вода в котором подается не по трубам, а путем вливания ее сначала в бак над краном; потом как раз стол, который освещен двумя окнами. Одно, справа, выходит на внутренний двор и открывает обзор на небольшую полянка и сарай; второе – напротив входа на кухню, открывает вид на другую часть сарая, часть огорода, вдали же виден сад, где растут яблоки и груши. Справа от стола есть проход в столовую, и все-таки в углу комнаты еще вмещается ЭГВ система. Кстати, напротив шкафа вешалки, на которых уже весит несколько предметов верхней одежды – я даже вижу мамину куртку, а напротив умывальника еще один полочный шкафчик, на котором чашки, ложки и т.п. и т.д. Столовая: как войдете – напротив вас вдалеке стена. Слева Большой шкаф – я не вижу его содержимого, поскольку его стеклянные - я помню, что они стеклянные – дверцы занавешивает белая простыня. Справа в углу холодильник, дальше по стене комод, на котором аквариум с рубками, далее проход в другую комнату, и снова длинный шкаф. Напротив прохода в др. комнату – стол, за которым мы обычно ели, и окно, которое на сей раз дает полное представление об огороде. Напротив шкафа – длинный диван. У дивана и шкафа – незнакомые мне бабушки и женщины. Только сейчас я отметил, что здесь нет мужчин - все они стояли за калиткой и о чем-то говорили. Как только я оказался в столовой, те самые бабушки и проч. особы женского пола и зрелого возраста обратили свои взгляды ко мне. И стихли. «Надоело, хотя, конечно, предсказуемо», - подумал я. Не засматриваясь на рыбок, проследовал в следующую комнату. Тут было еще больше неизвестных мне бабушек и женщин – может быть рекордное число за день. Пока опишу комнату, потом ситуацию. В левой стене комнаты прорублено три окна. В стене, противолежащей к плоскости входа – только два. В правой стене сделаны входы в другие комнаты, но над ними повешены металлические стержни, на которых висят металлические кольца с прищепками. Прищепки держат (не-а, не металлические) «шторы». И вот эти самые «шторы» сейчас закрывают проходы в комнаты. И хотя сейчас у меня не было и малейшего шанса заглянуть в них, я итак уже знал, что внутри каждой есть шкафчики, пара стульев, комод и кровать. Между входами в комнату стоит длинный современный диван, на котором тоже сидят (не поверите, но я и их не знаю!) четыре бабки. Супротив дивана, между тремя окнами стоят два кресла, по всей видимости из того же набора, что и диван. В кресле, расположенном ближе всего ко мне (а я от увиденного замер на пороге) как-то вместилось пара бабушек (НЕТ, НЕ ЗНАЮ!). В дальнем кресле сидела баб Маша (ура, маска, я тебя знаю). Вы помните, что в столовой был длинный диван, напротив которого стоит не менее длинный шкаф? Так вот, если вы пройдете через шкаф и стену и выйдете с другой стороны, то снова окажетесь в шкафу! Вы, наверное, подумали, что интерьер этого дома – шкафы, бабушки и незнакомые женщины – но я ничего не могу с этим поделать: 1) это - правда, 2) не я выбирал этот скучный интерьер.

Вся картина моего утра и все, что я сейчас описал в доме, и все, что здесь изложено, не вызывало и меня ни малейшей улыбки, потому что женщины и бабушки собрались в доме моего деда не просто так. Там, в дальнем левом углу, на сколоченной из досок и небольшой по высоте подставке и был дедушка. Но лежал он там, к сожалению, уже не первый день, и лежал он в открытом гробу.

Справа от гроба, за небольшим столом сидела старая бабушка в сером одеянии, носившая круглые и большие очки. Она на распев читала молитвы и еще какие-то непонятного мне назначения православные стихи. Она иногда сбивалась, а из-за шепота и местами гомона наполнявших комнату людей, ее не было особо слышно. Реденько она отпускала свои комментарии к тому, что только что прочла и обсуждала это с бабушками, сидевшими и стоявшими рядом.

Теперь вы, как и я в свое время, наверное, поняли, что там было с баб Машей. Она приходилась старшей сестрой усопшему Петру Сергеевичу – моему деду по маминой линии, и поскольку была старше – плакала, переходила на рыдание, и снова плакала, одновременно, вроде бы на распев, причитая: «На кого же ты меня…» - слушать я не хотел. А меж тем, по мере того, как ко мне обращали свои взоры женщины в комнате, я узнавал: маму, ее сестру Ирину, тетю Нину, тетю Лену и вторую жену моего дедушки, которая не приходится матерью ни одной из его дочерей, Любовь. Я не помню ее отчества, фамилий теть, их родовые связи, их мужей и проч. информацию по одной простой причине: я никогда ее не заучивал, и с момента моего последнего с ними прямого контакта прошло порядка пяти лет. Дедушку я так же не видел пять чертовых лет, и если быть откровенным, не видел бы столько же, будь на то моя воля. Нет, я любил его, но вся эта многочисленная родня… Она просто убивала меня своими расспросами, приставаниями, шуточками и (это больше про баб Машу) своим одиночеством, которое пытались удалить через меня. Но в этот раз я не мог не приехать. Не мог оставить мать, отправив ее в дальнюю дорогу из одного города в другой совершенно одну. А потому приходилось терпеть.

Я не хотел подходить к гробу и смотреть на деда – я видел его вчера. Он был несколько румян и даже улыбался. Но был мертв. Я не очень хочу смотреть на мертвого человека, потому что он мертв.
В комнате всем раздали свечи, их зажгли от той, что была прикручена специальным держателем к стенке гроба. Всего свечей в гроб было вкручено четыре – и установлены они были так, чтобы образовать христианские крест. Моя свечка потухла через секунду, и мне пришлось ее снова зажечь, на этот раз - маминой. На этот раз не погасла.

Хором женских голосов потянули заупокойную песнь. Я не знал слов и молчал. Я так же не крестился, потому что в их бога не верил. Краем глаз отметил появление в комнате мужчин. Выслушал длинный список имен молящихся. Только теперь отметил, что баб Маша все это время молчала и даже не плакала. Свечи потушили и сдали бабушке, что пела молитвы и стихи. Разговоры возобновились. Я спросил, как себя чувствуют мама и тетя Ира, и получив удовлетворительный ответ, присел на диван, который теперь пустовал – никто не занял места с тех пор как стоя пели. Бабушки, что сидели вдвоем ранее, повторили свою посадку и теперь говорили о каких-то мудрых людях, которые сказали что-то про Бога и про смерть и восхищались их умом. Бабки справа обсуждали «Божьи стихи» - и соглашались с той, что продолжала сидеть за столом. «Принимать нужно с благодарностью и печаль, и радость» и «Да-да-да-да-да-да» в ответ. Я подумал: вы соглашаетесь, но не понимаете. Я был просто в этом уверен, потому что знал, что на похоронах своих близких они рыдали, причитали и т.п. Нет, на тех похоронах я не был, но это ведь и не обязательно, чтобы знать. Бабки слева говорили вовсе о какой-то ерунде: пенсии, льготах, молодежи и т.д. «Вам не стыдно?» - хотелось спросить мне, но я знал, что они не поймут меня, как не поняли бы бабки справа, объясни я им то, что держал в уме.

Я не плакал – не потому, что не грустил, а потому, что считал плач в данной ситуации чем-то наигранным.

И я точно знал, какого это – потерять кого-то. Навсегда.

Нет, никто не умер. Я просто потерял человека, в которого был влюблен до безумия. Вы спросите, как такое может быть в нашем развитом мире?

Мы познакомились с ней случайно – знаете, такое бывает в жизни – внезапность и случайность. Я гулял по парку. Она гуляла по парку. Даже не важно, в каком городе все это было. Я зашел в беседку – постоять, подумать. Я люблю думать, размышлять. Она тоже зашла в беседку, но я так и не узнал, зачем и почему она заговорила именно со мной.
- Вам нравятся березы? – вдруг услышал я мягкий женский голос за своей спиной. Стоило мне повернуться – и все, я уже влюблен. Маленькое, хрупкое создание – такой она мне казалась из-за своей стройности и роста, который позволял ей коснуться своим лбом моего солнечного сплетения – никак не выше. Короткие каштановые волосы. Волнистая челка. Лицо по краям обрамляли свисающие, более длинные пряди – видимо их специально не стригли. Большие зеленые глаза казались бездонными. Носик прямой – я такой люблю. Ротик – именно ротик, потому что он небольшой, был представлен нежными губками светло-светло-розового цвета. Макияжа на лице не было, и потому оно выглядело куда как симпатичнее и привлекательнее лично для меня. Тонкая шея переходила в плечики, на которых было две синих лямки. Лямки держали платье, цвета которого переходили из синего в желтый и обратно, завиваясь в причудливые узоры или раскатываясь в немыслимый фон. Платье было коротко в меру, обнажало стройные, я сразу понял, быстрые ноги. Туфельки тоже были синими. Формы я по стеснению я рассматривать и измерять не стал. Девочка – да, именно девочка, а не девушка, как я мог уже смело заключить – видимо уловила мой взгляд и немного покружилась.
- Так вам нравятся березы?
- Вы вот только что так красиво кружились, чтобы показать мне, на сколько красивы могут быть березки? Если так, то даже если и не был в них влюблен, теперь – я их на веки.
Она улыбнулась – это хорошо, значит, она спокойно воспринимает и мои сентенции и мой юмор, и даже поняла мой ассоциативный ряд.
- Я рада. Но я скорее другого сорта деревце. – С той же неизменной улыбкой сказала она – но давайте уйдем от вашей милой аллегории и вернемся к четко сформулированному вопросу, в котором теперь не ищите ни аллегорий, ни метафор, ни и иронии – просто воспримите вопрос.
Если бы я не сдержался, держу пари, моя нижняя челюсть отвисла бы по максимуму. Услышать такое от девочки, которой на вид лет четырнадцать… в общем, я считаю, тут бы всякий удивился. Однако мужчина, чей разум неустанно трудится, и всегда находится в состоянии готовности, не может уступить женщине в интеллектуальном поединке или промедлить с ответом.
- Я полагаю, что с эстетической точки зрения береза привлекает многих, однако я нашел в ней красоту только в одном единственном случае: у моего друга на даче весит деревянная дощечка, на которой черной краской нанесен силуэт травы, дерева и стоящей рядом девушки. Судя по тому, что волосы оной развиваются, а так же судя по положению веток, картина должна была передать ощущение ветреной погоды. Ей это удалось – я был впечатлен. Так вот, я рассмотрел силуэт веток и пришел к выводу, что на картине изображена береза. И поскольку мне понравилась картина, я думаю, мне понравилась и береза. Но, как я уже изложил ранее – я восхитился ей лишь раз, а потому не отношу себя к типу людей вроде Есенина, кто через красоту берез воспел красоту родины.
Она премило улыбалась. Она подошла к одной из колонн, держащих крышу беседки, убрала ручки за спину.
- Вот здесь, например, много берез. – Сказала она – Мне нравится. Такая тень, и в то же время, светло. И березки – местами темные, местами светлые. Но знаешь, это ведь немного грустно.
Она вышла из беседки и встала у одной из берез, погладила ее кору, и отвернулась от дерева. Пока она демонстрировала мне свой прекрасный профиль, я думал, почему она вдруг перешла на «ты», и почему «грустно». Неожиданно подул ветер – случайность снова сыграла со мной в одну из бесчисленных своих игр. Если бы вокруг не было ни единой березы, кроме той, у которой стояла красавица в платьице, я клянусь, вы бы не отличили того, что увидели от того, что видел я на дощечке своего друга. Хотя, может, я хотел в это верить.
- Как красиво – полушепотом сказал я.
- Так значит, ты можешь говорить просто, и выражать эмоции – сказала она и тихонько захихикала, прикрыв рот кулачком.
- Спасибо за комплемент – с улыбкой ответил я, потому что мне понравилась ее шутка-колкость – стараюсь быть разносторонней и развитой личностью. А почему тебе грустно?
- Многие люди не понимают, что контраст в этом мире присутствует повсеместно. Мир противоречив настолько, что тебе кажется, будто это вовсе не так. А все потому, что мир создан из одного противоречия. Когда видишь маленькое противоречие в таком приятном предмете – становится немного грустно: ты не можешь знать, какая из противоположных сторон на сей раз привлечет твое внимание. Знаешь, когда смотришь на белый квадрат в широком черном обрамлении, иногда кажется, что это белый квадрат на черном фоне, а иногда, что это черная рамка на белом фоне. Вот и береза – то смотришь на ее белую часть, то на черную. И ты никак не заставишь себя видеть только черное на белом. Рано или поздно твое восприятие поменяется. То тебе нравится дождь, потому что ты садовод и знаешь, как он полезен растениям, то он тебе не нравится, потому что ты садовод, идущий без зонтика в ливень. Да, можно «включить» в себе оптимизм, но он рано или поздно пройдет или будет распространяться только на один предмет, а не на группу, или на группу, кроме одного предмета. Видишь, я вроде и говорю просто, но в то же время запутаться можно.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня.

Я понял ее, и не удивлялся. Нет, если быть точным – она была настолько права, что я удивлялся, как такая малютка может говорить нечто столь сложное по формулировке, и в то же время не удивлялся, потому что уже слышал из ее уст предложение, свидетельствовавшее об ее мастерстве выражать мысли. Она была умна, но так молода – это было ее противоречием, и впоследствии, когда я на нее смотрел, она воспринималась мной или как маленькая девочка или как весьма умный человек и я, как ни пытался, не мог совместить два этих восприятия – они просто не укладывались в моей голове. А еще из того, что она сказала, я уже много знал и понимал еще до нашей встречи. И теперь, я, кажется, тоже опечалился.
- Да не волнуйся ты – с улыбкой ответила она, - я не изменюсь.
- Ну, насчет последнего заявления…мне кажется, сей тезис оспорим – любой человек меняется.
- А если он настолько совершенен, что не может измениться?
- Понимаю, совершенство бесконечно многогранно, так что мы не сможем сказать перемена это в личности или в модели поведения… Но знаешь, это ведь не правда. Я имею ввиду, что это тоже противоречие, и оно не может восприниматься с одной лишь стороны.
- Молодец – она подошла ко мне настолько близко, что ее взгляд, устремленный к моим глазам, был направлен практически перпендикулярно к небесной плоскости. – Знаешь, у тебя порой бывают странные мысли – прошептала она.
- Ни о чем таком я и не думал – я вдруг засмущался и тут же понял, что выдал себя.
Она поднялась на носочки, я автоматически наклонился. Она поцеловала меня в лоб. Это было как-то странно, и я уже успел обдумать тысячи сцен, которые не нравились мне с законно-исполнительной точки зрения, но которые великолепно выглядели с эстетической точки зрения. И я убедил себя, что с нравственной стороны их лучше не рассматривать.
- Сколько тебе лет? – спросил вдруг я. Может из-за тех самых мыслей.
- Это имеет значение? Пусть это будет нашим противоречием, – она подмигнула мне.
- Имя ты мне тоже не скажешь? – задал я другой вопрос, но уже знал на него ответ.
Мы постояли в тишине. Я обдумывал случившееся. Все это как-то странно выглядело – если смотреть со стороны. Мы не знали друг друга, впервые встретились, поговорили от силы минут пять, и если я точно знал, что люблю ее, то никак не мог гарантировать взаимность наших чувств. Да и разговор может показаться глупым и странным.
- Это взаимно, - шепнула она, и отвернулась от меня. Спинка ее мне тоже нравилась, но я боялся на нее смотреть – ведь это было…слишком странно. Я тоже отвернулся. Рассматривать березы, пруд за ними – было мучительно, потому что хотелось совершенно другого. Но то, чего хотелось, было еще мучительнее – потому что я уже понял, она не скажет мне, кто она, откуда, и куда уйдет. Хотелось задавать вопросы, и было мучительно понимать, что она не ответит.
- Я найду тебя, и тогда ты точно выйдешь за меня замуж – я нарушил наверно получасовую тишину.
- Ты веришь в неизбежность или в случайность? Если в неизбежность, то ты легко примешь как нашу будущую встречу, так и ее отсутствие. А если в случайность – то ты будешь мучиться из-за нее.
- Ты ведь знаешь, что это противоречие. Очередное. Мир неизбежен и случаен одновременно, потому что мы не знаем ни прошлого, ни будущего. Там, где есть только настоящее нельзя понять – оно есть, потому, что так получилось или потому, что так надо. Сколько бы «длинно» не было это настоящее – ничто не изменит ее сущности. Что год, что миг – они одинаковы.
Она подкралась ко мне – потому что шагов я не слышал – и встала рядом.
- Ты будешь ждать?
- В мире противоречий? Я думаю, даже наши желания противоречивы. А потому, если я скажу «Да», я знаю, что временами я буду думать о том, что ждать не нужно – нужно просто сделать другой выбор, найти «другую» - поэтому обману тебя. А если «нет»…
-… то обманешь, потому что все равно будешь ждать, даже если ты не будешь просто стоять на одном месте. Ведь ждать – это процесс, который длится вне зависимости от обстоятельств. Даже если знаешь, что ждать нечего. Такое ожидание зовут верой или надеждой. Но и то, и другое не будет обманом, потому что ждать ты будешь в любом случае. Не так ли?
- Тогда зачем ты задала вопрос?
- Ты ведь знаешь. – Сказала она.
- Прежде чем ты уйдешь, я хочу, чтобы ты сказала, каким я должен быть, когда мы встретимся.
- Ты будешь стараться измениться, чтобы приблизить момент встречи, но, в то же время, перемены в тебе могут изменить твое будущее, а значит и возможность увидеть меня.
- Тогда я просто пообещаю тебе, что буду ждать – хоть периодически, но вечность. И я не переступлю черты вредных привычек.
- А это зачем?
- Если будешь моей женой, у нас будут дети. И я хочу, чтобы они были здоровы – сказал я, и мы оба рассмеялись.
- Ты ведь понимаешь, что обещания – невыполнимая вещь. Особенно такие абстрактные. Ты обещаешь, что доживешь до двадцати – но вдруг умираешь в восемнадцать. Но если ты доживешь до двадцати – это не потому, что выполнил обещание, а просто потому, что тебе улыбнулась случайность или твое обещание не разошлось с неизбежностью. Нет смысла.

Мы расстались и больше не виделись с тех пор. Я не пытался проследить за ней – не после нашего разговора. И не пытался ее найти. Хотя каждый день желал новой встречи, надеялся на случайность и неизбежность. Три года я ждал.

Поэтому сейчас, когда я смотрел на то, что творилось в комнате, я переживал очередное противоречие.

Дедушка умер в семьдесят четыре. Сейчас август, и ему хотелось отметить юбилей в феврале. Неизбежность или случайность – он уснул в пятницу и уже не проснулся в субботу. Да, он болел, и все знали, что рано или поздно подобное произойдет, но никто не осознавал этого. И никто не ждал, что это произойдет именно так. Вечером в пятницу он звонил тете Ире, спрашивал как у нее дела, сообщил, что и у него все в порядке, что чувствует он себя хорошо. «До завтра, дочка» - были его последние слова. Назавтра дочь нашла своего отца в постели. Без дыхания. Врачи сказали, что виновато сердце.

Судя по тому, что он улыбался, умер он в приятном, безболезненном сне. Такой смерти многие хотят, но сколь бы хороша, легка и прозаична, ни была его смерть, она оставалась смертью. В субботу утром маму разбудил телефонный звонок. Днем мы уже выехали в ее родной город. Воскресным утром я стал свидетелем улыбки на лице бездыханного деда.

Вот сейчас, я сидел и думал о противоречиях. Я вспомнил о человеке, которого потерял, и вдруг слезы выступили на моих глазах. Я утер их, а бабушки вокруг зашептали «Ой, смотри, внучок-то плачет. Наверно плохо без деда». В мыслях я улыбнулся противоречию.

Большинство людей, как Она и говорила, не думают о противоречиях. А я в комнате нашел их полным полно. Вот, например, эгоизм. Все люди руководствуются эгоизмом, но редко когда понимают это. Смерть – самый эгоистичный поступок, ведь ради тебя собираются почти все люди, которых ты знал. Ты притягиваешь внимание к тебе. И если бы ты не умер – для тебя бы сделали все что угодно. Но, в то же время, ты задеваешь эгоизм других людей, потому что они не хотят печалиться твоей утрате. Они хотят, чтобы продолжал быть рядом и помогать им. А ты уже не можешь. И вроде ты предоставляешь людей самим себе, жертвуешь собой, чтобы они научились жить без тебя, они учатся – и это альтруистический поступок. Но ведь это эгоизм.

Баб Маша снова начла реветь и ее снова начали уговаривать, мол «Не плачь, ты его не вернешь». Она успокоилась. Через десять минут заплакала моя мать, и я тоже стал успокаивать ее, но услышал «Не плачь, ты его не вернешь». Это было противоречие, поэтому вы догадаетесь, из чьих уст донеслись эти слова. Лично я хотел крикнуть «Да ты сама десять минут назад…» Но крикнуть не мог – они выслушают меня, но не услышат. Маму я успокоил.

Родственники ходили по комнате, а я стоял в углу и следил: столько лести, яда, лицемерии, притворства и глупости я еще никогда не видел. Какие-то бабки постоянно твердили, как должно устраивать похороны, а тетя только и успевала отвечать «Мы уже договорились», «Мы это сделали», «Да понятно». Но ее никто не слушал.

Люди обсуждали самый странные вещи – и я никак не ждал услышать о них на похоронах. Такое ощущение, что покойника здесь вовсе не было и все, что творилось в комнате, было на самом деле на улице – бабушки встретились по пути из магазина домой, и стали перемалывать все кости, и обсуждать все, что можно обсудить. «Придурки», - думалось мне.

Я встал и вышел из комнаты. Хотел пойти отыскать Ивана, который уже давно свалил из этого ада. Прошел через столовую и кухню, коридор и вышел из дома. Мой путь на плане дома выглядел бы как буква «П».

Снаружи я увидел, как к крышке гроба приколачивали небольшие доски. Петр был полным человеком и видимо гроб заказали неправильных размеров – пришлось увеличить высоту крышки. «Почему так вышло?».

Вернувшись в дом, я услышал, как тетя Ира рыдала над своим отцом. Она уже несколько раз подходила к нему, и всякий раз ее оттаскивали и успокаивали. В этот раз поступили так же. Ее отвели на кухню и налили валерьянки.
«Со мной все в порядке» - убеждала она окружавших ее женщин, но они ее не слушали и только твердили «Успокойся, Ир». Я хотел сказать, что иногда человеку нужно выплакаться, но знал, что люди, старше меня никак этого не поймут, потому, что считают себя опытнее и умнее. Не стоило и пытаться.
Через пару минут, моя тетя снова начала плакать и ее снова стали успокаивать, но тут она вдруг сорвалась на крик. «Да дайте же мне сказать ему!» - она заплакала еще сильнее, но на этот раз ей позволили высказаться. Я был рад, что это у нее получилось. И хотя меня всегда раздражает чей-то непрерывный плач, я позволил себе не акцентировать свое внимание на нем на этот раз.

Я подумал о самой системе похорон.

Люди плачут и скорбят – это один из принципов христианской религии. Хотя вернее сказать, что так ведут себя те, кто не осознает истинного христианского учения. То есть они знают, что это нужно делать и глупо повторяют то, что написано в писании. Однако же на самом деле, там сказано, что стоит оплакивать в меру, думать и помнить о живых людях, контролировать себя, радоваться за то, что человек уже не будет страдать, понимать, что смерть неизбежна для всех, и что в ней нет ничего плохого. Они говорят об этом, но не следуют своим словам. Если вы хотите помнить человека – держите его образ в сердце, или храните его фотографию. Вам не обязательно собирать всех родственников и рыдать – вы можете побыть один и вспоминать только самое лучшее. Вам не нужно пить водку и есть все, что едят на поминках – достаточно ваших чувств, что хранятся в сердце. Но люди превратили все в ритуал – повторяют все как традицию и не видят истинного смысла.

Или само погребение. Во-первых, все это стоит денег. И немалых. Стоит понимать, что на вашем горе кто-то богатеет. Мало того, что вы потратите их в первый раз – вы будете тратить их регулярно в будущем: менять венки, красить ограду, покупать водку и еду родне, которая каждый год собирается, чтобы вспомнить усопшего. Куча всего стоит денег, и многие люди готовы их тратить, чтобы поддержать ритуал, который может и не несет в себе того, что должен. Или например вам каждый год нужно ехать из города А в город Б, чтобы посидеть у могилки, привести ее в порядок, выпить, порыдать и уехать обратно. Да, может в этот момент на вас и смотрит кто с неба, но вы полагаете, именно это он хочет видеть? Ваши слезы, водку, траты денег и времени, которые можно применить по-другому? Думаю, неоспоримо лучше для него видеть вашу улыбку, то, как вы тратите время и деньги не на него, мертвого, который вам ничего более не даст, а на живых родных и детей, которых вы делаете счастливыми. Думаете, он будет рад тому, что вы портите здоровье спиртом и стрессом из-за плача и печали? Нет, этого можно не делать, но притом помнить о человеке всю жизнь, быть ему благодарным и не о чем не жалеть! Или вопрос экологии: подумайте, сколько земли занимает кладбище. И не только занимает, а еще и убивает: ведь в почве копится столько трупного яда. А еще мусор, который иногда оставляют родные. Или вечная печаль, окружающая это место.
Именно поэтому я всегда считал кремацию более выгодной.

В комнате снова запели «Вечную память». Я снял кольцо с безымянного пальца правой руки и сжал его. «Помни меня, потому что уж я тебя точно не забуду» - обратился я к своей будущей жене. Тут я почему-то задумался о ее возрасте. Сколько ей лет? С учетом того, что моя догадка была верна, и с учетом того, что прошло три года… Я покрутил цифру в голове. Что-то она напоминала. От нечего делать я стал искать, чему она ровна: проверил, каким буквам в алфавите она соответствует, и чего в мире может быть семнадцать – например столько было Мгновений Весны.

Гроб с покойным был поднят, его понесли во двор. Я уже стоял в столовой и когда усопшего проносили мимо меня, отметил, что лицо его испортилось: стало серым.

Во дворе была целая толпа, и из нее я знал от силы пятнадцать человек – раза в три меньше, чем присутствовало. Гроб опустили перед катафалком – давали время проститься с покойным тем людям, что не поедут на кладбище. Мама и ее сестра стояли над Петром и плакали. Я подошел их успокоить и теперь ясно видел: лицо не посерело, как мне казалось ранее. В свете полуденного солнца было видно, что оно темно-фиолетового цвета. Улыбки на лице не было, лоб сморщен. Будто умерший был недоволен тем, что творилось вокруг. Может потому он и приобрел такой оттенок лица – не только из-за процессов разложения.

Впереди меня ждали еще погребение и поминки – самое сложное, потому что гроб закроют навеки, и погрузят в землю. Петра больше никто не увидит. На поминках будут много пить, плакать и лгать. И для себя я уже сделал вывод: я ненавижу похороны.