Еще один листок упал на землю и будто волной от него прокатился холод потерь, унижений и скорби.
Если смотреть глазами трагика, разумеется.
А эти глаза не могут врать. Они все такие же серые, как и вечность назад. Они прекрасны.
Ирис глаза может иметь серый, голубой или синий цвет, если его кровеносный сосуды имеют синий оттенок. Красный – только в случае альбинизма. Коричневый или черный – при содержании меланина в радужке. А желтый – при отдельных заболеваниях.
Но даже в высокоразвитом, техногенном обществе люди верят почему-то не науке, а легенде.
В данном случае «Серые глаза никогда не будут веселыми, потому что серый цвет символизирует телесную смерть и духовное бессмертие. Беспросветная серость...оцепенение... Это воля к Смерти, это шаг в пустоту...»
Написавший этого сам явно не понимал того, что пишет. Хотя бы потому, что цвет для людей выступает символом, в который они сами, заметьте, этот смысл и вложили. Иными словами: если бы люди договорились тысячи лет назад, что серый – цвет храбрости и благородства, так бы все и считали по сей день. А зачем что-то менять?
Разумный человек возразит, что ничего не бывает без причины, что такие значения цветов не случайны – в них сокрыт опыт поколений…
Ерунда! Представления общества неустойчивы, подвержены пересмотрам и обновлениям. В христианстве синий символизирует искренность, благоразумие и набожность, в то время как в английском языке - печаль, меланхолию, депрессию или просто состояние глубокой задумчивости. И даже если то, что я здесь написал окажется неправдой, то лишь потому, что представлений общества либо снова поменялись, либо поменялись еще до того как я их тут запечатлел – иными словами информация устарела.
Но вернемся к ее глазам.
Пока я отвлекался, я чуть не потерял их из виду. Так, с цветом было все ясно – серый.
Почему я сразу написал про вечность и красоту? Я сразу стремлюсь создать какой-то образ. Например.
Яблоко.
Вы уже представили яблоко, но его все еще нет.
Яблоко, зеленое такое с одним румяным бочком.
Уже конкретнее и ближе, но еще не то.
Яблоко – зеленое, как сочная летняя трава после дождя, освещенная полуденным солнцем, с легким румянцем на бочку. Яблоко сочное, я уверен.
Вот уж близко.
Но теперь риторический вопрос: а яблоки висят в воздухе?
Поэтому нужно сказать, что яблоко всенепременно лежит, скажем, на подоконнике. Подоконник лазурного цвета – редкость в наши дни. Подоконник так себе как подоконник – со стереотипным штампом «Евро» в умах людей. Помимо яблока, подоконник поддерживает два горшка с фиалками. Один горшочек диаметром примерно с…так как бы передать диаметр, чтобы вы представили нужный? Хотя зачем, если нужно представить только мне? В общем диаметром где-то с блюдце от элегантной чашки, из которой некогда пила Алиса. И растет в этом горшочке соцветие лиловых цветочков. Как и в соседнем горшке. Только тут они не лиловые, а, например, пурпурные.
Окно конечно с видом на сад. Хотя за садом я, кажется, вижу море. Или просто хочу его там видеть. В общем – оно там.
Сад.
Хотя рано к саду, я же не закрепил окно. Окно должно быть врублено в кирпичную стену, покрытую слоем краски цвета хаки и с приклеенными обоями. Например, на обоях будут маленькие тигрята. Трое: один играет с клубком, двое других – с завистью за ним наблюдают, готовясь повзрослеть и уладить все проблемы так, как подобает самцам – да они все три самцы. Рисунок повторяется с бесконечной точностью копировальной машины.
Сколько в комнате стен? Стандартом было четыре, но хозяйка решил изменить интерьер, и отделила один из углов от комнаты полукруглой стеной – на схеме это выглядит как капелька. Так что в этой комнате всего один угол. Собственно в углу стоит пустая ваза, в которой, может, кто-то хранил оливковое масло или вино. Лилит, пусть будет так, стоит у окна. Значит прямо у нее за спиной дверь в другую часть бывшей единой комнаты. На стене справа висит картина, изображающая прибой. Нет, как-то скупо.
Тихий летний вечер. Предположительно побережье Крыма. Тепло. Солнце близится к горизонту по устланному лазурными, алыми, серо-белесыми, серо-алыми и пурпурными облаками небу, которое меняет свои оттенки с лазурного на темно-синий, с темно-синего на черный. Ветер – достаточно сильный чтобы приподнять мелкие песчинки, занесенные им же сюда утром. Волны, то вздымаясь, то пенясь и опускаясь, ласкают песчаный мыс. Порой они поднимаются столь высоко, что сквозь их тонкие хребты проходят лучи алого солнца. Еще мгновение назад я слышал крик – и теперь, задрав вверх голову могу лицезреть его источник – одну из чаек, что летают то тут то там. Я устремляю прощальный взор к солнцу. Вздымается очередная волна. Ее пена должна вот-вот исчезнуть, но я успеваю поймать этот миг. Раздается хлопок – вспышка – и вот из мира пропали оббьем и звуки, оставив густые мазки гуашью на безразличном полотне. Вот такая это картина.
Пока я стоял на пляже, Лилит было вовсе не одиноко.
Она даже не знает, что я здесь, рядом, стою и смотрю на ее картину.
Наконец, о Лилит. Ее отец, Артемий Владиславович Адамский, профессор геологии некогда за царский счет снаряжал экспедиции в разные уголки страны, в которые, как и подобает любящему мужу и отцу, брал Лилию и Анастасию Кириловну Притт. Анастасия Кириловна, женщина с высшем, но совершенно ей не нужным, образованием для Лилии мамой не была, приходясь ей мачехой. И все же, по непонятным никому причинам, глубоко любила чужую дочь, как любила бы и свою, если бы бог был добр. Анастасия Кириловна всегда поддерживала начинания Артемия Владиславовича, поэтому с ранних пор приучала падчерицу, по наставлению мужа, к ведению дел хозяйских, не позабыв внедрить в структуру ее понимания такие изумительно-элегантные вещи как французский язык, танцы, любовь к прекрасному, что в прочем не может быть понято даже мной, и конечно же этикет. Отец часто твердил дочери, что «истина невыразима», совсем забыв что не о таких вещах следует думать девушкам.
Конечно, я бы мог пуститься расписывать жизнь этих замечательных людей, но графит мне необычайно дорог, а потому я сэкономлю себе время и просто перейду к сцене.

Сцена 1
Действующие лица: Лилит, Незнакомец.
Лилит некоторое время смотрит на вишневый сад за окном, потом поднимает яблоко, дрежит его в руках, сжав ласково, будто это самое дорогое, что у не есть. Из картины в комнату вырывается ветер, со свистом по подоконнику пробегает черная как уголь тень.
Лилит: О боже! Что такое?
Свист усиливается, Лилит закрывает уши руками, роняя яблоко. Раздается хлопок, все стихает.
Голос Незнакомца: Ай-ай!
Лилит приходит в себя, со вздохом: Что же это такое?
Голос Незнакомца: Черный фрак, пожалуй.
В воздухе перед Лилит появляется пустой черный фрак, который просто висит в воздухе.
Голос Незнакомца: Что ж, сгодиться. И трость, будьте добры!
В воздухе рядом с фраком появляется трость ярко синего цвета.
Лилит (опускаясь на колени): О боже!
Голос Незнакомца: Господи, я дико извиняюсь, я не хотел Вас напугать!
Лилит (делает глубокий вдох): Что происходит? Что это? Что со мной?
Голос Незнакомца: Прошу прощения, я не рассчитывал, что все пройдет именно так. С Вами все хорошо. Встаньте, прошу Вас, мне как-то неловко.
Лилит: Что значит хорошо? Я…позвольте, кто Вы?
Голос Незнакомца: По сценарию я не так хотел появиться. Ах, да, пардон, я ведь не представился…Я Чарльз…Прошу Вас, встаньте, наконец, мне неудобно разговаривать, когда передо мной на коленях дама.
Лилит (вставая): Извольте…Чарльз, каково должно быть мне, если я разговариваю…с Фраком?
Голос Незнакомца: Вы правы, вы правы. Но, увы, я никак не могу показать вам своего лица, я совсем забыл, как я выгляжу. Мне только хотелось…Извините, я так не могу. Стул для дамы!
Из воздуха рядом с фраком появляется резной стул.
Лилит (садясь на стул): Чарльз…Что же это? Кто Вы? Что происходит?
Голос Незнакомца (после небольшого смешка): Вы удивлены, да…но ведь не напуганы всерьез? Что происходит? Ну, скажем, мне нужно с кем-то поговорить.
Лилит: Но почему со мной? И скажите, наконец, кто вы?
Голос Незнакомца: Пока я только Голос. Имя – это чтобы Вам было привычней со мной общаться…Нет, так не пойдет это опять тупик…Хотя…Простите, я не могу точно объяснить кто я. Я знаю, кто Вы, но уж точно не знаю, кто Я для Вас.
Лилит: О боже, я схожу с ума!
Голос Незнакомца: Я кажется опять перегнул…Постойте, с Вами все хорошо, Вы в трезвом уме и ничего с Вами случиться не может. Как же Вам объяснить? Не могу! Не в силах. Просто примите меня за данность. Как будто я невидимка.
Лилит (учтиво): Но это невозможно! Вы Фрак, висящий в воздухе, но такого не бывает.
Голос Незнакомца: Почему же не бывает? Ведь Вы говорите со мной. В данную минуту, в данной комнате. В конце концов, вы сидите на стуле, которого тоже не может быть.
Лилит: Я не понимаю. Почему? Как? Зачем?
Голос Незнакомца: Вот! За этим я и пришел! Скажите мне, как такое может быть? Чтобы я с Вами сейчас говорил?
Лилит: Разве не Вы пришли сюда? Разве Вы не знаете?
Голос Незнакомца: Скажем так, не уверен, что я пришел. Скорее всего я здесь был. Вон на той картине. И зовите меня Чарльз, к чему все эти «Вы»? И, если позволите, я бы хотел Вас звать по имени.
Лилит: Мне это сниться.
Голос Незнакомца: Да говорю же – нет! Я тут! Это факт! Можете дотронуться до фрака. Или покрепче сожмите ручку стула, на котором сидите.
Лилит (вжавшись в стул): Я не понимаю.
Голос Незнакомца: Давайте так, я дам вам время отдохнуть и подумать. Вы ведь умны, я знаю.
Долгое молчание. Фрак висит в воздухе, трость летает по комнате, будто что-то ищет. Лилит неподвижно сидит и смотрит на фиалки.
Лилит (со вздохом): Хорошо, Чарльз, можете звать меня по имени. Но я хочу чтобы Вы все объяснили мне. От начала и до конца.
Чарльз: Дело в том, Лилит, что нам придется объяснить это друг другу.
Лилит (с пылом): Прекратите это издевательство! Отвечайте: что происходит?
Чарльз: Я вовсе не издеваюсь. Я просто не могу этого объяснить! Я не помню, как выгляжу – потому вы не можете меня увидеть. Но я настоящий, я существую. Я пришел с картины, чтобы Вы сказали мне, почему я МОГУ быть здесь. Почему вообще это происходит? У меня этого ответа нет есть только догадки.
Лилит: Постойте, на картине нет фрака, и никогда не было!
Чарьз: Фрак и трость – это чтобы Вы вообще поняли, что я здесь. Я их создал. Лилит, поверьте мне наконец!
Лилит: Как я могу Вам верить если вас не было и вдруг…все это происходит!
Чарльз: Подумайте, прошу Вас. Ведь Вы можете знать причину!
Лилит: Но я не знаю! Если бы я знала – я бы Вам не удивилась, я бы не спрашивала Вас, что происходит!
Чарльз: Подумайте.
Лилит: Падите прочь, коль вы реальны!

«…И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим…»
Я смотрел на эту сцену отстраненно: в конце концов, чего он ждал от Лилит? Явился нежданно, начал задавать вопросы, на которые сам не может найти ответы: морочит голову! Но это вполне правдоподобно. Другое дело – Лилит повела себя неожиданно. Или все-таки ожидаемо. В конце концов, сцена может быть продолжена.
Но позднее.

К стандартному “калашу» предлагается взять две обоймы, пару-тройку гранат, броню и, конечно же, перочинный нож. Гранаты я использую редко, потому что взрывы на меня производят странное впечатление: я смотрю на огонь и пытаюсь понять, кто придумал такое красивое пламя и такой мощный звук, умещенные и законсервированные до поры до времени в такой маленькой капсуле. Нож – тоже не мое любимое оружие, потому что для его использования нужно подпускать противника в упор. Или хотя бы просто на близкое расстояние. Драться-то я могу. Просто не подпускаю к себе никого. Ножом можно перерезать горло – убить тихо и без лишних перестрелок.
Ну и без АК 47 я никуда – слушаю Витю и стреляю по противникам.
Очередное задание какое-то унылое – нужно спрыгнуть с самолета, десантироваться на крышу дома, оттуда, с помощью хорошей оптики и одного патрона снять нужного человека и тихонечко, спустившись по лестнице, сесть в на специально приготовленный мотоцикл марки PCG-600 и свалить в пригород.
5 секунд – полет нормальный. Чистый, городской, ночной воздух. Улицы, освещенные фонарями похожи на желтые жилы, по которым снуют тромбоциты, лейкоциты. И красные кровяные тельца – люди. Они самые маленькие. Их почти не видно, но поскольку их больше всего, с их присутствием приходиться мириться. Тем более это они задают цвет этих жил. Поразительно, но они и не могут догадаться, что над ними парит еще одно кровяное тельце. На странном таком черном парашюте. В полной темноте и одиночестве. Когда я еще только учился прыгать – поначалу любил закрывать глаза. Теперь не получится – приходится смотреть, на какую конкретно крышу мне нужно прилететь. А вот собственно и знак – Красная неоновая спиралька на одной из крыш – мне бы туда.
Спиралька оказалось не такой уж и спиралькой. Это спиралище. Пришлось перерезать провод освещения, чтобы она погасла и не выдала моего присутствия.
McMillan TAC-50 ждал меня в одном из углов крыши. Значит именно из этого угла я и буду стрелять.
Цель подъехала на черном BMW 7, и оказалась всего-навсего толстым мужиком лет шестидесяти-пяти, одетым в черный деловой костюм. Седые волосы на голове оказались редки, поэтому я предположил, что мужчина обладает пониженной устойчивостью к стрессу. Устойчивость к пулям, как скоро оказалось, являлась еще более низкой. Я бы даже сказал, что мужчина обладал уязвимостью к данному типу оружия. Или это просто был critical strike. В общем, как только он захлопнул за собой дверь в черный, я уверен кожаный, салон и сделал три шага навстречу своему, может быть даже, другу – молодому представителю негроидной расы, пуля калибра 12,7х99 мм отнесла его обратно к двери. Охранник – бритоголовый медведь в таком же черном деловом костюме мужчина лет тридцати, азиат, беспомощно уставился на бывшего начальника, по-видимому, пытался хоть молитвой спасти тому жизнь. Или душу.
Я тихо оставил МакМиллиана остывать и направился к двери с крыши. Неприятность – она оказалась закрыта на замок, поэтому МакМилииан не успел остыть, как снова пустился за работу. Его я донес до первого этажа, убив на спуск пять минут своей жизни, снес с его помощью очередной замок, благо пуль хватало, и, уже предвкушая быструю езду, скинул куда-то в сторону. Однако PCJ-600 я так и не увидел. Все, что мне досталось – Чери Тигго серебристого цвета, слава богу, тонированный полностью.
Дорога в пригород. Ну что тут сказать – это полчаса тишины, нарушаемые лишь звуком мотора и ревом пролетающий, хотя редких, автомобилей.
Небольшая подстава переросла в настоящий заговор, когда в кафе, в котором меня полагалось ждать усатому седому негру, оказалась целая банда узкоглазых с автоматами наперевес.
Пули, с чпоканьем и чавканьем входящие в мое тело, оставляли в нервной системе однозначное и явное сообщение: «Какого ###???!!!». Но организм, если бы мог, я думаю, легко бы выкарабкался из этого стресса. Сейчас, именно сейчас, почему-то не смог.
Задавать вопросы: «Кто я?» «Кем и на кого я работал?» «Почему это произошло?» «Кто был тот мужик, которого я с легкостью завалил чуть ранее?» «Какого ###???!!!» - которые могли бы пронестись в моей голове не имели более никакого смысла. Да и зачем?
Зачем?

«Окажитесь втянутым в лабиринт удовольствия»
Последнее что я слышал. Кто я? Что значит «лабиринт удовольствия»?
Зачем я здесь?

Выглядело это вот как: тип в балахоне походит и говорит мне: «Я здесь главный», а я чувствую: врет, скотина. Главный-то тут я.

Сцена 2
Те же и негр в балахоне.
Лилит: А это еще кто? Ваш очередной друг?
Чарльз: Нет, я его тоже вижу впервые.
Негр:
It’s nOthing, theN it’s something.
Got to know what you say?
All my shit is pumping.
May be you wanna play?
it’s Easy to pray.
Лилит (смотря на то, как негр растворяется в грозовой дымке): Да что здесь вообще твориться?
Чарльз: Теперь и я не уверен. Я думал, я создаю это место.
Лилит: Что значит «создаю»?
Чарльз: Да, я хотел чтобы вы мне именно это объяснили: как я создаю это место, но, похоже, что это далеко не так.
Лилит: Создаете это место?
Чарльз: Да, с некоторых пор. Я придумываю обстановку – и она появляется. Как например Фрак, Трость…Только этого человека вовсе не я придумал. Что-то не так.
Лилит: А я? Меня тоже придумали?
Чарльз: Так уж вышло.
Лилит (смеется): Ну это уже слишком.
Чарльз: Не верите после всего, что увидели? Хотя в принципе теперь и я не верю. Хотя может это поддается объяснению.
Лилит: (все еще смеется): Ну, раз уж Вы меня создали, может, скажете теперь всю правду?
Чарльз: Я же говорил, что и сам всего не знаю.

Вот и кончился мой карандаш. Я смотрю на листки, на сцены и истории, которые то коротко, по более подробно сочинил для самого себя про самого себя. Это производит впечатление. Потому что когда я пишу, я всегда живу той или иной историей. Она так же реальна, как и моя жизнь здесь, среди четырех стен, где доктора иногда дают мне лекарства. Я пытаюсь объяснить им, что они неправы, что все, что я вижу и переживаю – реально, это не вымысел. Я здоров.
Все эти строки формируют стены, людей, обстановки, ситуации. И я как будто засыпаю – забываю, что я сижу в пустой комнате и строчу что-то на листке, который мне выдают вместо успокоительного, карандашом.
Поэтому, когда рассказ заканчивается – я могу посмотреть, что написал. Как подробно описал, как
Это виделось мне там, внутри рассказа.
А потом новый рассказ. То коротко, то подробно. Иногда вовсе не контролирую то, что происходит. Иногда корректирую ситуацию изнутри. Иногда сам не понимаю к чему и зачем пишу. Иногда создаю для себя интересные ситуации. Можно создать отдых, или посмотреть боевик. Или поговорить с кем-нибудь о том, почему это так получается. Но что бы и у кого бы я ни спросил, я знаю точно, что они ответят мне моими словами, и не будет в их измышлениях и суждениях, и действиях того, чего бы не было в моей голове.
Иногда я смотрю на докторов и понимаю, что возможно я настоящий вовсе не тут, не тут пишу. А где-то там. Потому что это один из чьих-то рассказов, таких же как мои. Реальный, но непонятный, иногда нелепый, иногда бессмысленный. А может кто-то делает такое кино. Или музыку сочиняет. Или рисует. Может мы статуя?
А когда смотрю на листок, исписанный тремя слоями букв, цифр, знаков, я задаюсь вопросом: «А зачем?»
И нет ответа. Потому что я внутри параграфа, как и мои герои, а ответ известен тому, кто ставит три звездочки.
Зачем?